Glitch ⁶

Этот звук знаком почти каждому: на диске царапина, и любимая песня вдруг начинает заикаться. Мелкий сухой треск, один и тот же обрывок звука снова и снова, будто музыка застряла. Обычно в этот момент жмут «стоп» и ругаются. В конце 90-х несколько человек в Германии, Финляндии и Японии поступили иначе: они прислушались. Глитч появился в тот момент, когда ошибку перестали выбрасывать и стали держать в руках, как ценную находку.

Это музыка из того, чего вроде бы не должно быть слышно: щелчков, оборванных сигналов, пустот между данными. Холодной она кажется только первую минуту. Потом сквозь обломки проступает странная нежность, и становится понятно, что это не технический брак, а настоящий язык.

Красота, которая живёт в сбое

Глитч о том, что совершенство оказалось иллюзией. Цифровая эпоха обещала чистый звук без шипения пластинки и шума плёнки, идеальный и вечный. Глитч отвечает, что машина тоже ломается и спотыкается, и как раз в эти секунды кажется живой. Ошибка напоминает, что между тобой и музыкой всегда стоит носитель, программа, механизм, и что у этого механизма есть собственный голос.

Поэтому глитч близок тем, кто устал от глянца и отполированности. В нём есть спокойствие человека, который принял свои трещины: вот сломанное, и из него можно собрать что-то красивое. Его включают поздно вечером, в наушниках, когда хочется сосредоточиться и услышать мелочи, которые обычно пролетают мимо. Он учит слушать под микроскопом, и после него даже гудение холодильника звучит иначе.

От парижской студии к немецким дискам

Первый шаг к глитчу сделали ещё в 1948 году в Париже. Радиоинженер Pierre Schaeffer, отец musique concrète, собирал музыку из записанных звуков окружающего мира и заметил, что «замкнутая» дорожка пластинки может стать ритмом. В 1985 году японский художник Yasunao Tone, участник движения Fluxus, заклеивал компакт-диски скотчем и заставлял проигрыватели сбиваться прямо на глазах у публики. Идея давно витала в воздухе, но ждала своего часа.

Час пришёл в 90-е. Компакт-диск стал главным носителем, а компьютеры подешевели настолько, что студия помещалась на письменном столе. В 1991 году в немецком Darmstadt Markus Popp, Sebastian Oschatz и Frank Metzger основали проект Oval. Они царапали диски ножами, закрашивали краской, заклеивали лентой, а потом собирали из этих скачков петли. Их пластинки выходили на франкфуртском лейбле Mille Plateaux, названном в честь книги философов Deleuze и Guattari. На севере финский дуэт Pan Sonic, Mika Vainio и Ilpo Väisänen, терзал самодельные генераторы синусоид и дешёвые педали, а в Японии Ryoji Ikeda строил композиции из частот на пределе слышимости. Параллельно британские IDM-продюсеры вроде Aphex Twin и Autechre дробили биты до неузнаваемости, так что почва была готова.

Против глянца, славы и идеального цифрового звука

Глитч вырос из недоверия к обещаниям технологий. Пока индустрия продавала безупречный цифровой звук, эти люди показывали его изнанку, и в этом была тихая ирония. В основном это были самоучки, которым галереи и звуковые инсталляции были ближе хит-парадов. Звёздность их почти не интересовала: вместо лиц на обложках были сетки и графики. Американский композитор Kim Cascone в 2000 году дал движению имя в статье «The Aesthetics of Failure» («Эстетика сбоя»). Он писал, что баги, падения программ и цифровые искажения стали для композиторов сырьём. В том же году Mille Plateaux выпустил сборник Clicks & Cuts, и у стиля появилось второе название.

Щелчок вместо барабана, тишина вместо мелодии

Звучание глитча следует из его философии: если ценность прячется в мелочах, мелочи выходят на первый план. Вместо ударных короткие цифровые щелчки, такие сухие и точные, будто лопаются пузырьки данных. Вместо баса глубокие синусоидальные тона, вместо мелодии мерцающие пассажи, нарезанные из чужих звуков. Тишины очень много, и она работает как инструмент: каждый звук стоит отдельно. У Oval это туманные, почти акварельные петли, у Pan Sonic минималистичный холод, похожий на гул трансформаторной будки, у Ryoji Ikeda математически чистые импульсы. Голос появляется редко и тоже идёт под нарезку.

От галерейного шума к поп-хитам и хип-хопу

Глитч быстро вырвался из узкого круга. Björk для альбома Vespertine (2001) позвала американский дуэт Matmos, который записывал шелест бумаги и треск льда, и из этих микрозвуков получились ритмы для её самых интимных песен. Radiohead и Thom Yorke начали ломать собственное звучание, а David Sylvian работал с австрийским гитаристом Fennesz, пропускавшим гитару через цифровые фильтры. Спустя годы Bon Iver на 22, A Million раздробил свой фолк на осколки. Сам стиль пустил несколько ростков. Lowercase ушёл вглубь тишины, к едва различимым звукам. Glitch hop и wonky соединили заикание с хип-хоповым грувом, и тут появились Prefuse 73 и Flying Lotus. Fidget house и complextro вынесли рваную нарезку на танцпол.

С чего начать слушать

Начните с 94diskont (1995) группы Oval. Центр альбома, двадцатичетырёхминутная «Do While», звучит как дождь по стеклу, записанный сломанным проигрывателем, и именно с неё обычно отсчитывают историю стиля. Затем возьмите +/- (1996) Ryoji Ikeda: это глитч в чистейшем виде, где каждая частота выверена, как в лаборатории. Дальше Univrs (2011) от Alva Noto, псевдонима Carsten Nicolai, сооснователя лейбла Raster-Noton из бывшего Карл-Маркс-Штадта (теперь Chemnitz). В треке «Uni Acronym» французский поэт Anne-James Chaton по алфавиту зачитывает 208 трёхбуквенных аббревиатур, и из этого сухого перечня вдруг вырастает ритм.

Если хочется услышать, как глитч встречается с чувством, закончите на Endless Summer (2001) Fennesz. Там летние гитарные мелодии спрятаны под слоем цифрового шума, как плохо сохранившееся воспоминание. После этих пластинок каждый сбой, каждое заикание и каждая пауза будут звучать для вас по-другому.