Musique Concrète ⁰

Осенью 1948 года французское радио выпустило в эфир концерт, в котором не играл ни один музыкант. Вместо музыкантов звучали поезда: гудок паровоза, стук колес на стыках, шипение пара, разрезанные на куски и собранные в ритм. Автор, радиоинженер Pierre Schaeffer, назвал это «конкретной музыкой». Она начиналась не с нот, а с настоящего звука, который можно записать и подержать в руках. От того вечера тянется нить ко всему, что мы сегодня зовем сэмплом, лупом и электроникой.

Слушать мир, а не искать в нем мелодию

Конкретная музыка рассказывает о внимании. Скрип двери, вздох или гул вокзала имеют форму, цвет и характер не хуже скрипки, просто мы привыкли их не замечать. Schaeffer придумал для этого слово «акусматическое» слушание. Когда не видишь источника, ты перестаешь думать «это поезд» и начинаешь слышать сам звук: как он вступает, как гаснет, из чего соткан. Он называл это «звуковым объектом».

Поэтому эта музыка удивительно интимна. Она не рассказывает сюжет и не просит сочувствовать герою. Она оставляет тебя наедине со звуком, как в незнакомой комнате без света. Ее ставят поздно вечером, в наушниках, когда хочется, чтобы голова отдохнула от слов. Люди узнают в ней себя, потому что жизнь звучит именно так: шум города, обрывки чужих разговоров, повторы, которые вдруг становятся ритмом. Конкретная музыка говорит: это тоже музыка, и ты ее уже слышишь.

Послевоенный Париж: радиостудия вместо концертного зала

Все началось не в консерватории, а на радио. Еще во время оккупации Schaeffer основал при французском государственном радио Studio d'Essai, экспериментальную студию, где искали, чем радио может стать как искусство. Послевоенный Париж жил бедно, по карточкам. Но в студии было то, чего не имел ни один композитор: микрофоны, проигрыватели, архив записей и эфир. Первые этюды 1948 года делались еще не на пленке, а на шеллачных пластинках. Schaeffer заметил, что игла в замкнутой канавке повторяет кусок звука бесконечно. Так из царапины родился луп.

В 1949-м к нему присоединился молодой композитор Pierre Henry, ученик Оливье Мессиана. Вместе они создали «Symphonie pour un homme seul», симфонию одинокого человека из шагов, дыхания, свиста и голоса. В начале 50-х в студию пришла магнитная пленка, а вместе с ней ножницы, клей, обратное воспроизведение и смена скорости. Вокруг студии сложилась группа GRMC, позже GRM, и в Париж потянулись Pierre Boulez, молодой Karlheinz Stockhausen и Edgard Varèse.

Сначала звук, потом форма

Идея витала в воздухе давно. В 1913 году итальянский футурист Luigi Russolo выпустил манифест «Искусство шумов» и построил шумовые машины, чтобы музыка звучала как завод. Varèse, француз, осевший в Нью-Йорке, десятилетиями мечтал об «организованном звуке» и ждал техники, которая освободит его от оркестра. Тем временем академическая музыка стояла на распутье: старые гармонии казались исчерпанными, а новые строгие системы писались для глаза, а не для уха. Schaeffer пошел от обратного: сначала звук, потом форма. Слава и рынок здесь ничего не решали. Это было исследование на деньги радио, поэтому оно могло позволить себе бесстрашие. Даже спор с Кельном, где Stockhausen и коллеги делали «чистую» электронику из генераторов, шел о принципе: синтезировать звук или находить его в жизни.

Ножницы, клей и замкнутая канавка

Звучание конкретной музыки напрямую выросло из того, что ее лепили руками. Срежь у колокола удар, и он превратится в странный органный вой. Замедли голос, и он станет грохотом. Пусти запись задом наперед, и эхо придет раньше самого звука. Куски пленки склеивали в петли, накладывали слой на слой и разводили по разным динамикам, чтобы звук двигался в пространстве. В «Variations pour une porte et un soupir» Pierre Henry строит целое произведение только из скрипа двери и вздохов. Мелодии, которую можно напеть, тут нет. Зато есть фактура, которую чувствуешь почти кожей: шершавая, металлическая, пустая.

От парижской студии до сэмплера и глитча

В «Gesang der Jünglinge» Stockhausen сплавил мальчишеский голос с электронными тонами и по сути примирил Париж с Кельном. В 1958-м Varèse создал «Poème électronique» для павильона Philips на Всемирной выставке в Брюсселе. Павильон проектировали Le Corbusier и Iannis Xenakis, а звук путешествовал по сотням громкоговорителей. В 60-х Steve Reich запустил две одинаковые петли с голосом уличного проповедника, слегка разведя их во времени. Так появился «It's Gonna Rain», а вместе с ним минимализм. В конце 90-х немецкий проект Oval и японец Ryoji Ikeda начали собирать музыку из поцарапанных компакт-дисков и цифровых сбоев. Так появился glitch: та же замкнутая канавка, только в цифре. Каждый сэмпл в хип-хопе и каждый луп в техно — внуки той царапины на пластинке.

С чего начать слушать

Начни с первоисточника, «Cinq études de bruits» Schaeffer, особенно с «Étude aux chemins de fer». Это коротко и наглядно: слышно, как из паровоза рождается ритм. Дальше «Symphonie pour un homme seul» Schaeffer и Henry, портрет человека, собранный из звуков его собственного тела. Потом «Poème électronique» Varèse: восемь минут колоколов, сирен, голосов и электронного гула, которые до сих пор звучат как сигнал из будущего.

А когда захочется, чтобы это еще и качало, поставь «Messe pour le temps présent». Pierre Henry записал ее с композитором Michel Colombier для балета Мориса Бежара 1967 года. Оттуда «Psyché Rock», пленочные шумы поверх гитарного грува, на основе которого позже написали тему мультсериала Futurama. Послушаешь и поймешь, что от авангарда до танцпола ближе, чем кажется.