New Orleans Jazz & Dixieland ¹

Новый Орлеан начала XX века был городом, где музыку невозможно было не услышать. По улицам шли духовые оркестры, из дверей танцзалов и салунов вырывался корнет, а на похоронах оркестр по дороге на кладбище играл медленно и скорбно, а обратно возвращался с таким ритмом, что за ним пускался в пляс весь квартал. Из этого уличного варева и родился джаз. Здесь впервые несколько музыкантов начали говорить одновременно, и у них не вышло сумбура. Вышел разговор.

Новоорлеанскому джазу и диксиленду больше ста лет. Там, где кто-то видит музейный экспонат, здесь играет живая компания, которой тесно в одной комнате, и от этого только веселее. Поставьте пластинку King Oliver или молодого Louis Armstrong, и через пару тактов станет ясно, откуда взялись свинг, рок-н-ролл и сама мысль, что музыка может рождаться прямо на сцене. В диксиленде каждый инструмент говорит одновременно, но никто не перебивает.

Музыка, которая возвращается с похорон пританцовывая

Лучше всего душу этого стиля объясняют новоорлеанские похороны с духовым оркестром. Сначала печальный марш, потому что потеря настоящая и горе никто не преуменьшает. Потом, когда покойного проводили, звучит уже радость, а за оркестром идёт «вторая линия»: прохожие, дети, соседи, которые танцуют прямо на мостовой. Новоорлеанский джаз именно об этом: жизнь тяжёлая, но радоваться нужно здесь и сейчас, и лучше вместе, чем поодиночке.

Главная мысль этой музыки — совместность. Труба ведёт мелодию, кларнет вьётся над ней, тромбон отвечает снизу, и никто никого не перекрикивает. Это похоже на большое застолье, где все говорят разом и всё равно слышат друг друга. Такую музыку ставят, когда хочется тепла и гомона, когда нужна вера, что вместе можно пережить что угодно. Люди узнают в ней себя, потому что так устроена сама жизнь: смех и слёзы в ней идут рядом, и никто не раскладывает их по отдельным жанрам.

Порт, Congo Square и законы о сегрегации

Новый Орлеан был самым неамериканским городом Америки. Здесь жили французы, испанцы, беженцы с Гаити, кубинские моряки и итальянские иммигранты. Ещё в XIX веке на Congo Square порабощённые африканцы по воскресеньям собирались танцевать и барабанить, и так африканский ритм пережил рабство. Креолы смешанного происхождения учились у европейских учителей, играли по нотам и знали французскую оперу. Чёрные музыканты из бедных районов играли на слух, блюзово и горячо.

Свела их политика. В конце 1890-х законы о сегрегации приравняли креолов к чёрным и лишили особого статуса. Неслучайно и дело Plessy v. Ferguson, узаконившее принцип «раздельно, но равно», началось именно в Новом Орлеане. Креольская выучка и блюзовая свобода оказались на одной сцене. Говорят, первым этот сплав заиграл корнетист Buddy Bolden, но его записей так и не нашли, и он остался легендой. Сценой для этой музыки стали квартал развлечений Storyville, бары, танцзалы и кабаре. Когда в 1917 году Storyville закрыли по требованию военно-морского флота, музыканты на пароходах и поездах подались на север, вместе с миллионами чёрных американцев, бежавших от бедности Юга.

Свобода внутри оркестра

Эта музыка выросла из регтайма. Регтайм был синкопированным, но расписанным до последней ноты, и играли его строго по партитуре. Новоорлеанцы сохранили его упругий ритм, но вместо нотной записи стали полагаться на собственное чутьё. К этому добавились духовые оркестры, блюз, госпел, кубинская хабанера. Музыка давала голос людям, которых страна старалась не замечать, и делала это не протестом, а достоинством и мастерством. Слава здесь часто держала музыкантов в напряжении. О корнетисте Freddie Keppard рассказывают, что он отказался от записи, опасаясь, что конкуренты украдут его приёмы. Это легенда, но она хорошо показывает, как тогда ценили собственный звук. По иронии судьбы первую джазовую пластинку в 1917 году записал белый Original Dixieland Jass Band. Она разошлась огромным тиражом, и само слово «джаз» пошло по миру.

Три голоса и упругий ритм

Звучание этого стиля объясняется его устройством. Корнет или труба ведёт тему чётко и гордо, как оратор на площади. Кларнет оплетает её быстрыми узорами, а тромбон скользит вниз и вверх широкими глиссандо. Эту манеру называют «tailgate», потому что на парадах тромбонист сидел на заднем борту повозки, чтобы никого не задеть кулисой. Мастером этого стиля был Kid Ory — тромбонист и бэндлидер, чей оркестр в 1922 году в Лос-Анджелесе стал одним из первых записанных чёрных новоорлеанских коллективов. Снизу всё держат банджо, туба или контрабас, фортепиано и барабаны. Главный приём — коллективная импровизация, когда каждый ведёт свою линию, а вместе получается контрапункт. Отдельно стоит сказать о «брейках»: на миг оркестр замолкает, и кто-то один выстреливает короткой фразой.

От ансамбля к солисту

Новоорлеанцы на севере изменили американскую музыку. В Чикаго King Oliver, корнетист и наставник молодого Armstrong, собрал Creole Jazz Band. Белые подростки ходили в клуб Lincoln Gardens слушать их и сделали из этого Chicago Jazz. Потом Louis Armstrong со своими Hot Five и Hot Seven вывел соло на первый план, и джаз стал искусством отдельного голоса. Отсюда один шаг до Swing и биг-бэндов. В 1940-х, когда джаз стал сложным и модерновым, энтузиасты разыскали старых новоорлеанцев и запустили Dixieland Revival. Позже он перебрался в Британию, где традиционный джаз играли десятки клубных оркестров.

С чего начать слушать

Начните с записей King Oliver's Creole Jazz Band 1923 года, сделанных в студии Gennett Records в городке Ричмонд, штат Индиана. Там есть «Snake Rag» и «Dipper Mouth Blues», а два корнета, Oliver и Armstrong, ведут дуэт, в котором ученик понемногу обгоняет учителя. Дальше берите «The Hot Fives & Hot Sevens» Louis Armstrong. На этих записах играет и Kid Ory, и слышно, как ансамблевый разговор превращается в сольную проповедь.

Для третьей пластинки подойдёт «Birth of the Hot» — сборник Jelly Roll Morton и его Red Hot Peppers. Morton, креольский пианист, любил говорить, что изобрёл джаз, и в этих аранжировках хаос действительно звучит как часовой механизм. Напоследок поставьте «Satchmo Plays King Oliver», где уже зрелый Armstrong возвращается к мелодиям своего учителя. После этого захочется вернуться в 1923 год и переслушать всё заново.