Liquid & Jazzstep ²

Лондон, 1994-й. Джангл грохочет из пиратских радиостанций, брейки нарезаны так мелко и быстро, что танцпол больше похож на драку, а поверх тяжёлого баса, тёмного, как подвальный бетон, звучит рагга-речитатив. А в понедельник вечером в маленьком клубе у Charing Cross Road кто-то ставит пластинку с тем же быстрым ритмом, только теперь он шуршит, как дождь за окном, и над ним плывут струнные и электропиано. Люди не прыгают. Они покачиваются с закрытыми глазами.

Так появилась ветка, которую называли intelligent, atmospheric, а позже jazzstep. Она доказала простую и дерзкую вещь: музыка на такой скорости может быть нежной. Не медленнее, а именно нежнее.

Скорость, которая успокаивает

В этой музыке тело бежит, а голова плывёт. Барабаны мчатся вдвое быстрее сердца, а клавишные и пэды тянутся долго и неспешно, как рассвет над городом. Это чувство знакомо каждому, кто ехал ночным автобусом после вечеринки: усталость, лёгкость и тихая надежда, что завтра будет лучше. LTJ Bukem, главный мечтатель стиля, называл треки «Horizons» и «Atlantis», и это не случайно: здесь всё время речь о пространстве, горизонте, глубине.

Эта музыка говорит слушателю, что можно быть в толпе и при этом оставаться наедине с собой. Её включают в наушниках по дороге домой, ночью за работой, когда нужно собраться с мыслями. Себя в ней узнали те, кто любил рейв, но устал от его агрессии, и те, кто вырос на родительских пластинках с джазом и соулом и вдруг услышал, что они могут звучать как будущее.

Клуб на несколько сотен человек и спешащий город

Британия начала 90-х выбиралась из рецессии. Рейв-культура жила на пиратском радио и нелегальных вечеринках, хардкор-брейкбит становился всё мрачнее и превращался в джангл. Закон об уголовном правосудии 1994 года (Criminal Justice and Public Order Act) ударил по рейвам под открытым небом, и музыка ушла в клубы. В октябре 1994-го в Mars Bar в Вест-Энде открылся вечер Speed. Играли Bukem и Fabio, один из отцов сцены, который вместе с Grooverider вёл легендарные ночи Rage в клубе Heaven. За микрофоном стоял MC Conrad. Клуб вмещал всего несколько сотен человек, но для мелодичного драм-н-бейса стал настоящей лабораторией.

LTJ Bukem — это Danny Williamson из пригородного Watford. Он вырос на соуле и джаз-фанке, а на своём лейбле Good Looking Records собирал продюсеров, которых тоже тянуло к мелодии и простору. Рядом, на Metalheadz, лейбле бывшего граффити-художника Goldie, тоже выходила музыка, стиравшая границу между клубом и комнатой для прослушивания. А в Бристоле, городе Massive Attack и трип-хопа, сын ямайских иммигрантов Roni Size с друзьями основал лейбл Full Cycle.

Против мрака, но не против джангла

Этот стиль не убегал от джангла. Он возвращался к его светлому раннему корню, к брейкам, под которые когда-то плакали и обнимались на рейвах, и убирал из них угрозу. Надоели мачизм, бесконечная тьма и образ «шума для хулиганов», который джанглу приклеила пресса. Само слово intelligent сразу вызвало споры: получалось, что вся остальная сцена как будто не умная. Поэтому сами музыканты чаще говорили просто об атмосфере и глубине. Родители стиля звучат в нём живыми голосами: брейки джангла, джаз и фьюжн из коллекций лондонских соул-боев, тёплые пэды детройтского техно и эмбиента. Omni Trio — это Rob Haigh, пришедший из экспериментальной фортепианной музыки. Его «Renegade Snares» на лейбле Moving Shadow показал, что джангл может звучать меланхолично, как этюд.

Бархатные пэды, Rhodes и брейк, который перестал кричать

Звук здесь — прямое следствие такого отношения. Барабаны делают шаг назад в миксе, становятся мягкими и ровными. Глубокий бас лежит под ногами, как тёплый ковёр, а сверху звучат размытые синтезаторные пэды, аккорды электропиано, женские голоса и обрывки речей. В «Horizons» Bukem вплёл голос Maya Angelou с инаугурации Билла Клинтона. Переломным стал «Pulp Fiction» Alex Reece 1995 года. Первым его поставил Fabio на Speed, а Goldie уговорил автора отдать трек на Metalheadz. Вместо ломаного брейка Amen там простой two-step, два удара бочки и малый барабан, плюс густой бас Reese и труба из сэмпла Coolio. Так у джазстепа появился позвоночник. Roni Size пошёл дальше: в «Brown Paper Bag» звучит настоящий контрабас Si John, а на концертах Reprazent за ударными сидел живой барабанщик Clive Deamer.

От Mercury Prize до liquid funk

В 1997 году альбом Roni Size и Reprazent «New Forms», вышедший на Talkin’ Loud (лейбле диджея Gilles Peterson, главного проводника джаз-дэнс-сцены), получил Mercury Prize. Он обошёл Radiohead и The Prodigy. О драм-н-бейсе вдруг заговорили как об альбомной музыке, а не только о клубных дабплейтах. Two-step из «Pulp Fiction» за несколько лет стал стандартом для всего жанра, даже для самых мрачных его веток. Вечер Speed со временем переродился в Swerve, где Fabio развивал ещё более светлый и соулфульный звук. Название ему дал его же сборник 2000 года «Liquid Funk», и так вырос следующий стиль. А венский дуэт Kruder & Dorfmeister, мастера даунтемпо, переделал «Heroes» Reprazent на свой лад, и эта музыка перешла с танцпола в неспешные лаунж-вечера.

С чего начать: пластинки для ночной дороги

Начни с «Timeless» Goldie 1995 года. Это двойной альбом, который открывается двадцатиминутной сюитой, а в «Inner City Life» голос Diane Charlemagne парит над городом. Потом послушай сборник «Logical Progression» 1996 года: его составил Bukem, и это по сути манифест Good Looking. Здесь лучше всего слышно, как джангл превращается в бегущий эмбиент.

Дальше «New Forms» Roni Size и Reprazent, где контрабас, живые барабаны и бристольская прохлада звучат как джаз-клуб из будущего. И напоследок «So Far» Alex Reece 1996 года. Самого «Pulp Fiction» на нём нет, трек остался за Metalheadz, зато есть его новая версия «Pulp Friction» и та же солнечная лёгкость. А когда доиграет последняя сторона, поставь «The K&D Sessions» Kruder & Dorfmeister, чтобы услышать «Heroes» в венском замедлении.