Industrial Techno & Schranz ²

Представьте подвал под разрушенным универмагом в центре Берлина: бетонные своды, стальные решётки, ряды старых банковских ячеек. В темноте бьёт бочка, будто кто-то вколачивает сваи в мёрзлую землю. Мелодии, за которую можно зацепиться, нет, припева тоже. Есть только ритм, который не отпускает часами. Так звучит индастриал-техно, а шранц, самая жёсткая и упрямая его ветвь, довёл эту идею до предела.

Началось всё со странной встречи. Музыканты из Детройта и Нью-Йорка, которых дома почти не замечали, нашли слушателей за океаном, в стране, которая только что перестала быть разделённой. Оказалось, что их механический, шершавый язык без украшений лучше всего понимают именно там.

Музыка, которая не утешает, а держит

Индастриал-техно не старается понравиться. Оно не обещает, что всё будет хорошо, не подсовывает сладкое пианино и не зовёт поднять руки. Его правда проще: мир похож на машину, которая гудит, скрежещет и не останавливается, и в ней нужно найти свой ритм. Здесь нет певца-героя и истории о любви. Есть тело, пульс и странное чувство, что в железном грохоте ты не один.

Фоном такую музыку не ставят. Её включают, когда внутри накопилось слишком много: усталость, злость, тревога без слов. Повтор здесь работает как медитация наоборот. Он не убаюкивает, а прочищает голову: минут через двадцать одного лупа мысли перестают ходить по кругу, и остаётся только движение. Люди узнают себя в этой музыке, потому что она не врёт. Жизнь в большом городе действительно бывает холодной и механической, но даже из этого железа можно сделать танец.

Детройт, Берлин и подвал с сейфами

Корни стиля в Детройте 1980-х, городе приходящих в упадок автозаводов. Чернокожие музыканты придумали там техно как мечту о будущем среди руин. Коллектив Underground Resistance, то есть Джефф Миллс (Jeff Mills) и Майк Бэнкс (Mike Banks), делал музыку жёстче и политичнее предшественников. Бэнкс вспоминал, что они хотели нарисовать картину мечты и надежды в городе, где каждую ночь кого-то убивали. Дома их слушали немногие, а настоящая аудитория ждала в Европе.

В марте 1991 года, через несколько месяцев после объединения Германии, Димитри Хегеманн (Dimitri Hegemann), берлинский промоутер и владелец лейбла, открыл клуб Tresor в хранилище бывшего универмага Wertheim. Это было в нескольких сотнях метров от места, где стояла стена. Нижний этаж отдали жёсткому техно, индастриалу и эйсиду, а первым релизом лейбла Tresor Records стал X-101 от Underground Resistance. Восточный Берлин тогда был городом пустых зданий и внезапной свободы, идеальной декорацией для музыки, которая звучала как сама промышленность.

Против сладкого: откуда эта злость

На рубеже 80-х и 90-х танцполы захватили итальянский пиано-хаус и нью-йоркский гараж с мажорными аккордами и эйфорией. Джоуи Белтрам (Joey Beltram), девятнадцатилетний парень из Квинса, ответил на это треком Energy Flash: тёмным и гипнотичным, с глубоким басом и едва слышным шёпотом. Пластинку выпустил R&S Records из бельгийского Гента, лейбл, благодаря которому Бельгия стала столицей жёсткого рейва. Через год Белтрам вместе с Mundo Muzique под именем Second Phase выпустил Mentasm. Его ревущий синтезатор прозвали «гувером», потому что звучал он как пылесос на грани нервного срыва, и этот звук разошёлся по тысячам пластинок.

Была у этой злости и европейская родня: холодная механика немецкой новой волны от DAF, маршевая пульсация бельгийского EBM от Front 242, берлинские Einstürzende Neubauten, игравшие на металлоломе. Главным принципом сцены стала анонимность: белые конверты, псевдонимы, диджей в темноте. Музыка значила больше, чем её автор, а хит-парады казались чужим миром.

Бочка, перегретая до хрипа

Звучание вытекает из этой философии. В основе драм-машина Roland TR-909 с её сухой бочкой, которую здесь прогоняют через дисторшн и компрессию, пока она не захрипит. Сверху металлические хай-хэты, короткие лупы по кругу и шумы, похожие на скрежет станков. Ричи Хоутин (Richie Hawtin), британец, выросший в канадском Виндзоре через реку от Детройта, в проекте Plastikman свёл всё к одному ритму и одному кислотному звуку. Британец Дэйв Кларк (Dave Clarke) в серии пластинок Red сделал техно одновременно агрессивным и фанковым. А франкфуртский диджей Крис Либинг (Chris Liebing) в 1994 году в магазине Boy Records назвал такой тёмный, искажённый звук словом «шранц». По сути шранц и есть техно, из которого убрали всё, кроме ударных.

От франкфуртских пятниц до Berghain

Слово прижилось: сначала на флаерах франкфуртского клуба Omen, а к 1999-му шранц-вечеринки каждую пятницу шли в клубе U60311. Либинг основал лейбл CLR и выпустил серию пластинок Stigmata. Дальше пути разошлись. Tech trance конца 90-х взял жёсткий ритм и добавил трансовые синтезаторы, а hard techno 2000-х стал прямым наследником шранца. Берлинская линия от Tresor до Berghain сохранила идею тёмного зала, где никто не смотрит на сцену. Нынешняя волна быстрого жёсткого техно, собирающая огромные фестивали, выросла из тех подвальных ночей.

С чего начать слушать

Начните с Joey Beltram и сборника Classics, который R&S выпустил в 1996-м: там Energy Flash, Mentasm и весь ранний взрывной Белтрам. Дальше Sheet One от Plastikman (1993), где Хоутин превращает один кислотный звук в целую вселенную. Потом Archive One Дэйва Кларка (1996), в котором жёсткость соединяется с электро-грувом. А когда захочется самого железа, берите серию Stigmata Криса Либинга.

Можно зайти и сбоку, через Homework от Daft Punk (1997). В Rollin' & Scratchin' французский дуэт крутит именно такой перегруженный навязчивый луп, и слышно, как глубоко эта эстетика проникла в более широкую электронику. А ранний рейвовый Aphex Twin, например Digeridoo, показывает, что эту жёсткость можно развернуть в сторону безумной фантазии.