Electronica ⁴⁴

Париж, 1976 год. Кухня квартиры в двух шагах от Елисейских Полей, на столе пара синтезаторов, магнитофон и копеечная ритм-машина. Ни группы, ни вокалиста, ни большой студии. Именно здесь Жан-Мишель Жарр записывает Oxygène: ветер на этой пластинке сделан из белого шума, а мелодия запоминается с первого раза.

Electronica в своём изначальном, семидесятническом смысле началась тогда, когда синтезатор перестал быть лабораторным курьёзом. Он стал инструментом, на котором один человек мог сыграть целую вселенную.

Космос в комнате: музика для тех, кто смотрит дальше окна

Эта музыка о желании выйти за пределы комнаты, города, планеты. Она выросла в годы, когда человек только что ступил на Луну, и в ней живёт тот же восторг перед будущим: звёзды, машины, бесконечная дорога. Но маршем прогресса она так и не стала. Под блестящей поверхностью почти всегда лежит тихая меланхолия: одиночество космонавта, ощущение, что мир огромен, а ты в нём мал и всё равно не можешь отвести взгляд.

Слов здесь нет, и в этом её главный подарок. Никто не подсказывает, что чувствовать: мелодия задаёт настроение, а историю вы досочиняете сами. Поэтому её включают ночью, в наушниках, в дороге, когда хочется думать без чужого голоса в голове. На обложке Oxygène картина художника Мишеля Гранже: Земля слезает, как кожура, и под ней проступает череп. Мечта о будущем в этой музыке всегда идёт рядом с тревогой за него.

От лабораторных шкафов к кухонному столу

В 60-е электронная музыка обитала в студиях радиостанций и исследовательских институтах. В Париже это была Groupe de Recherches Musicales, мастерская Pierre Schaeffer. Он изобрёл musique concrète, музыку из записанных и преобразованных звуков реального мира. Жарр прошёл эту школу и вынес из неё главное: музыкой может стать любой звук. Модульные синтезаторы тех лет занимали целые шкафы и стоили как дом. На стыке десятилетий всё изменилось: в Лондоне появился компактный EMS VCS3, а Роберт Муг в Америке выпустил Minimoog. Этот синтезатор уже можно было поставить на сцену или просто на стол.

И музыка вышла из лабораторий. В 1972 году радио крутило «Popcorn» группы Hot Butter, муг-версию мелодии Гершона Кингсли, и огромная аудитория впервые услышала, что синтезатор умеет быть весёлым и прилипчивым. Тем временем в Германии краутрок искал новый звук. Дюссельдорфские Kraftwerk в 1974-м выпустили Autobahn, поездку по автобану, превращённую в музыку, а берлинские Tangerine Dream строили гипнотические узоры секвенсоров. Из американского минимализма Terry Riley и Steve Reich пришла вера в повтор: короткая фраза кружит снова и снова, пока не становится трансом.

Один человек против целой индустрии

Эта музыка была тихим бунтом на два фронта. С одной стороны, она шла против академической электроники, которая считала мелодию чем-то неприличным и писалась для специалистов. С другой стороны, она шла против рок-машины 70-х с её гитарными героями, неделями в дорогих студиях и культом фронтмена. Лейблы отказывали Жарру: у него не было ни вокалиста, ни барабанщика, а треки казались слишком длинными. Рискнул Francis Dreyfus, владелец небольшого парижского лейбла Disques Motors, и продажи пластинки в итоге оценили примерно в 18 миллионов. За три года до этого 19-летний Mike Oldfield в одиночку записал десятки партий для Tubular Bells. Этим альбомом открылся лейбл Virgin Ричарда Брэнсона, а его музыка прозвучала в «Изгоняющем дьявола». Идея была простой и дерзкой: чтобы создать мир, армия не нужна.

Белый шум вместо ветра, ритм-машина вместо барабанщика

Звучание стиля напрямую продолжает эту свободу. Oxygène IV открывается шипением VCS3, которое ухо слышит как ветер, а ритм отбивает скромная Korg Mini Pops, домашняя коробочка для аккомпанемента на органе. Сверху звучит мелодия на нескольких простых аккордах и плотный, упругий бас. Эхо и реверберация раздвигают стены, и кухня звучит просторно, как планетарий. Vangelis, греческий композитор и бывший клавишник рок-группы Aphrodite's Child, играл на синтезаторах как на оркестре, с живым, почти поющим касанием. Alan Parsons, звукорежиссёр The Dark Side of the Moon группы Pink Floyd, перенёс в свой The Alan Parsons Project студийную точность: там каждый звук отполирован до блеска. Эта электроника не холодная, она поёт.

Отсюда выросли тишина, восемь бит и ностальгия по будущему

Ближайшим наследником стал ambient: Brian Eno отодвинул мелодию на задний план и сделал музыку, которая не требует внимания, а наполняет пространство. Когда синтезатор переселился в микросхемы игровых приставок и домашних компьютеров, появился chiptune, те же цепкие мелодии, только сжатые до нескольких каналов звукового чипа. Токийские Yellow Magic Orchestra доказали, что синт-музыка бывает танцевальной и озорной. Французскую линию Жарра продолжили Air и Daft Punk, которые на рубеже тысячелетий снова влюбили людей в вокодеры и аналоговые синтезаторы. А в 2010-е, когда будущее из 70-х и 80-х уже казалось прошлым, родились synthwave и vaporwave, музыка тоски по обещанному завтра, которое так и не наступило. Фильм «Драйв» с треком Kavinsky «Nightcall» сделал это настроение массовым.

С чего начать слушать

Начните с Oxygène (1976) Жана-Мишеля Жарра. Прослушайте первую сторону целиком и не переключайте: за эти двадцать минут парижская кухня превращается в орбиту. Затем поставьте Tubular Bells (1973) Майка Олдфилда, где один человек складывает из наложенных партий огромную симфонию, то тревожную, то светлую. Chariots of Fire (1981) Вангелиса покажет, как синтезатор бывает одновременно торжественным и трогательным; за эту музыку композитор получил «Оскар».

А чтобы услышать, как эта мечта жила дальше, включите Moon Safari (1998) группы Air. Двое французов со старыми синтезаторами и вокодерами записали нежную, немного сонную пластинку, настоящее признание в любви космической музыке 70-х. Между этими альбомами четверть века, но ощущение то же: мир больше, чем кажется, и его можно услышать.