Modal Jazz & Third Stream ⁸

Нью-Йорк, конец 1950-х. Джаз только что пережил бибоп — музыку, где аккорды мелькали так быстро, что солист продирался сквозь них, как сквозь чащу. И вот несколько человек решают остановиться. Одни выбрасывают большую часть аккордов и оставляют музыканту целый лад — пространство, где можно долго стоять и оглядываться. Другие сажают джазовый квартет рядом со струнными и валторнами и пишут для него, как для камерного ансамбля.

Так появились две соседние линии: модальный джаз и третье течение. У обеих один вопрос: что будет, если джаз перестанет спешить? Ответом стала одна из самых тихих революций в музыке XX века.

Музыка, которая дает время подумать

Модальный джаз дает простор внутри. Гармония не дергает музыканта каждые два такта, поэтому он может долго разворачивать одну мысль, возвращаться к ней, молчать. Отсюда ощущение внутреннего монолога — спокойного, немного печального и очень честного. Эту музыку включают поздно вечером, когда день уже кончился, а мысли еще нет. Ее ставят, чтобы собраться, а не чтобы отвлечься. Себя в ней узнают как раз в паузах между нотами, в том состоянии, когда снаружи ничего не происходит, а внутри происходит все.

Третье течение — о соседнем чувстве: о желании, чтобы тебя услышали всерьез. Джаз здесь надевает концертный костюм, но не ради позы. Он хочет доказать, что импровизация и партитура могут говорить на равных. Это музыка для тех, кто любит и Баха, и ночной клуб и не собирается выбирать. Обе линии объединяет доверие к слушателю: музыка на него не давит, а приглашает думать вместе с музыкантами.

Нью-Йорк после бибопа: больничная койка, подвал и лекционный зал

Эта история началась с людей, которым жизнь дала время подумать. George Russell, барабанщик из Цинциннати, потерял место в оркестре Benny Carter, когда туда пришел Max Roach, и переключился на композицию. Потом он на шестнадцать месяцев попал в больницу с туберкулезом. Там он начал выстраивать теорию, которая в 1953 году вышла книгой Lydian Chromatic Concept of Tonal Organization. Издал он ее за свой счет, пока работал продавцом в универмаге Macy’s. Идея была простой и дерзкой: импровизировать от лада, а не от аккорда к аккорду.

Тем временем в подвальной квартире аранжировщика Gil Evans на Манхэттене собирались молодые музыканты, среди них Miles Davis и пианист John Lewis. Канадец по рождению, Evans до этого писал для оркестра Claude Thornhill, где звучали непривычные для джаза валторны и туба. Из этих встреч выросли сессии, которые позже назвали Birth of the Cool. На валторне там играл Gunther Schuller — академический музыкант из Нью-Йорка, валторнист оркестра Metropolitan Opera, влюбившийся в джаз благодаря Duke Ellington. В 1957 году на лекции в Brandeis University именно Schuller дал новой музыке имя: классика и джаз — два потока, а там, где они сливаются, рождается третий.

Усталость от гонки и мечта о концертном зале

Прежде всего это был протест против перегрузки. Бибоп Charlie Parker был гениален, но к концу 1950-х многим казалось, что плотная гармоническая сетка превращается в спорт: кто быстрее пробежит. Miles Davis искал мелодию и тишину, а не марафон. Второе, против чего они шли, — ярлык развлекательной клубной музыки, который десятилетиями вешали на черных джазменов. John Lewis, музыкальный руководитель Modern Jazz Quartet, одевал квартет в смокинги и писал контрапункт в духе барокко, потому что хотел для своей музыки того же внимания, что получает классика. Еще в 1943 году этот путь показал Duke Ellington, когда исполнил в Carnegie Hall свою большую сюиту Black, Brown and Beige. А на Западном побережье Stan Kenton раздвинул оркестр до симфонического размаха и назвал это прогрессивным джазом. Его тромбонист и аранжировщик Bill Russo в 1958 году написал для саксофониста Lee Konitz и струнных пятнадцатиминутную сюиту An Image of Man.

Лад вместо лестницы аккордов

Звучание вытекает из этой философии. В «So What» с альбома Kind of Blue тема Miles Davis долго стоит на одном ладу, потом на восемь тактов поднимается на полтона и возвращается обратно. Контрабас Paul Chambers задает вопрос, фортепиано отвечает двумя мягкими аккордами. Пианист Bill Evans, выросший на Debussy и Ravel, строит аккорды из кварт: они звучат открыто, как окно, в котором видно небо. Сам Davis играет мало, и пауз у него не меньше, чем нот. В третьем течении главное — фактура: вибрафон Milt Jackson в Modern Jazz Quartet сплетается с фортепиано, как два голоса в инвенции Баха, а оркестры Gil Evans окутывают трубу Davis флейтами, валторнами и тубой, словно туманом.

От A Love Supreme до симфонического оркестра

Дальше всех модальную идею увел John Coltrane. В «My Favorite Things» (1961) он долго держит слушателя на двух аккордах, а в A Love Supreme (1965) превращает лад в молитву, из которой вырастет спиричуал-джаз. Модальность подхватили Herbie Hancock, а затем и рок: в «Eight Miles High» The Byrds ориентировались на Coltrane. Сам Davis в конце 1960-х ушел из модального пространства в фьюжн. Третье течение отправилось в академию: Schuller возглавил New England Conservatory и открыл там кафедру третьего течения. В 1959 году француз Jacques Loussier начал играть Баха с джазовым трио, а в 2021-м британский электронщик Floating Points записал Promises вместе с Pharoah Sanders, бывшим партнером Coltrane, и London Symphony Orchestra.

С чего начать слушать

Начните с Kind of Blue Miles Davis (1959). Для джаза эта запись — как распахнутое окно: здесь впервые слышно, как музыка дышит, когда ее не подгоняют. Потом поставьте Sketches of Spain, где Davis и Gil Evans превращают Concierto de Aranjuez Joaquín Rodrigo в ночной разговор трубы с оркестром. Если захочется продолжения, есть Miles Ahead: на обложке его подписали Miles Davis + 19.

Чтобы услышать третье течение в камерном измерении, возьмите Django Modern Jazz Quartet: эта музыка одновременно элегантна и свингует. А напоследок — An Image Lee Konitz со струнными Bill Russo. В сюите An Image of Man альт-саксофон звучит как один человек посреди большого мира.