Neurofunk ¹

К концу 90-х драм-н-бейс уже умел быть быстрым, тяжёлым и мрачным. Нейрофанк добавил к этому точность. Бочка и малый барабан стоят на своих местах, будто их расставлял хирург, а бас извивается и меняет форму, как жидкий металл из фантастического фильма. Эту музыку легко принять за холодную. На самом деле она нервная, натянутая до предела и при этом заставляет танцевать.

Название придумал британский критик Simon Reynolds, автор книги Energy Flash, главной хроники рейв-культуры. Он описал этот звук как «эротизацию тревоги». Точнее нейрофанк с тех пор так никто и не определил.

Танец внутри машины: о чём нейрофанк

Нейрофанк — музика о тревоге, которую не пытаются заглушить, а превращают в ритм. Здесь нет припевов, которые обещали бы, что всё наладится, и нет мелодии, за которую можно уцепиться. Есть ночной город, неон, стерильные коридоры и ощущение, что технологии давно живут своей жизнью, а ты лишь пытаешься поспеть за ними. Застенчивым этот стиль не назовёшь, но и агрессия в нём не уличная. Это собранность человека, который смотрит своему страху прямо в глаза.

Его ставят, когда голова гудит, а тело просит движения. Его включают на ночной трассе, перед тяжёлой работой, в наушниках в метро. Слушатель узнаёт себя в нём не по словам, а по состоянию: по напряжению, которое не выразишь словами, но можно протанцевать. Нейрофанк не утешает. Он даёт ощущение власти над хаосом, и это, пожалуй, самое честное, что может дать музыка тревожного времени.

Лондон, конец тысячелетия, студия в Сохо

Вторая половина 90-х в Лондоне — это похмелье после рейва. Джангл уже вошёл в моду, а в 1997-м альбом New Forms коллектива Roni Size Reprazent получил Mercury Prize, одну из главных британских музыкальных наград. Драм-н-бейс попал в журналы и на радио. Одновременно в андерграунде росла его тёмная сторона, техстеп. Его выпускали лейблы No U-Turn и Prototype, и звучал он как индустриальный цех: металлические тембры, паранойя, киберпанк. Мир ждал «проблемы 2000 года», а кино было полно машин, которые выходят из-под контроля.

В этой среде работал дуэт Ed Rush & Optical. Ed Rush вышел из техстепа, Optical (Matt Quinn) начинал диджеем на бесплатных фестивалях, в том числе с легендарной саунд-системой Spiral Tribe. Rob Playford, владелец лейбла Moving Shadow, пустил их строить студию в своём офисе в Сохо. Там и появились сингл Funktion, вышедший в 1997 году на бристольском лейбле V Recordings, и дебютный альбом Wormhole 1998 года на их собственном лейбле Virus. Именно эту музыку слушал Reynolds, когда придумывал слово «нейрофанк».

Меньше грохота, больше нервов

Нейрофанк не восставал против техстепа: он вырос из него, но был недоволен и им, и попсовым драм-н-бейсом. Коммерческая сцена всё больше увлекалась лёгкими хуками и вокалом, а техстеп рисковал превратиться в бесконечный индустриальный гул. Ed Rush & Optical вернули в эту темноту фанк: грув, свинг, ощущение тела. Reynolds заметил, что ломаные брейкбиты у них уступили место более чёткому бэкбиту, а эффектный «дроп» перестал быть главным. Рядом работали Konflict из Глазго, то есть Kemal и Rob Data, пришедшие из минимального детройтского техно. Их трек Messiah на лейбле Renegade Hardware стал гимном сцены, а журнал Knowledge позже назвал его самым важным драм-н-бейс-треком десятилетия. Эта музыка жила не ради чартов. Важны были уважение коллег, реакция танцпола и звук, которого никто прежде не слышал.

Мутирующий бас и хирургические барабаны

Главный герой нейрофанка — бас. В основе лежит так называемый «рис-бас»: толстый звук, в котором две расстроенные волны дрожат друг о друга. Его назвали в честь Reese, псевдонима детройтского техно-продюсера Kevin Saunderson. Нейрофанк-продюсеры часами гоняют этот звук через фильтры и дисторшн и перезаписывают снова и снова, и бас рычит, булькает, трещит, будто кислота разъедает провод. Барабаны на темпе около 174 ударов в минуту чистые и плотные, каждый удар малого барабана хлещет, как пощёчина. Мелодии нет. Вместо неё тянутся дроновые подложки, вспыхивают резкие шумовые всплески и роботизированные эффекты. Продакшн сжат и ровен, без громких перепадов, поэтому трек звучит как сплошной поток. Нейрофанк-продюсеры — прежде всего саунд-дизайнеры, и фанаты спорят об устройстве басового звука так же, как рокеры о гитарных соло.

От Глазго до Гронингена и дальше

В начале 2000-х центр стиля переместился в Нидерланды. Трио Black Sun Empire из Утрехта сделало звук ещё мрачнее и кинематографичнее: послушайте их трек Arrakis, названный в честь пустынной планеты из «Дюны». А потом появилась Noisia, трио из Гронингена (Nik Roos, Martijn van Sonderen и Thijs de Vlieger), основавшее в 2005 году лейбл Vision. Они подняли планку саунд-дизайна так высоко, что за ними тянулись все. Noisia работала с Korn, написала музыку к игре DmC: Devil May Cry и выпускалась на лейбле deadmau5. Параллельно лондонский Ram Records, лейбл Andy C, самого известного диджея драм-н-бейса, вместе с проектом Ram Trilogy (Andy C, Ant Miles и Shimon) вынес нейрофанковое напряжение на большие танцполы. Из этого же круга вышел и Sub Focus с ранними треками на Ram. Культ басового дизайна перешёл в дабстеп и всю бейс-музыку, а скрещение с ним дало нейростеп и нейрохоп.

С чего начать слушать

Начните с первоисточника: Wormhole от Ed Rush & Optical (1998). Это ещё немного сырой, но уже полностью сложившийся язык стиля, где под металлической оболочкой слышен фанк. Затем стоит прыгнуть на двенадцать лет вперёд, к Split the Atom (2010), дебютному альбому Noisia. На нём нейрофанк звучит так чисто и дорого, будто его собирали в лаборатории. Песню Stigma, самый показательный трек жанра, Noisia выпустила отдельным синглом на Vision.

Чтобы почувствовать голландскую мрачность, поставьте Driving Insane от Black Sun Empire. А потом Outer Edges (2016), третий альбом Noisia, на котором трио исследует пределы собственного звука, от нейрофанка до дабстепа и ломаного бита. Для тех, кто готов искать синглы, обязателен Messiah от Konflict: девять минут тревоги, которая не отпускает.