Romantic Era ³

Вена, 1820-е. Наполеон повержен, канцлер Меттерних душит империю цензурой, а в гостиных молодёжь собирается у фортепиано и слушает песни, от которых перехватывает дыхание. Ещё вчера музыка была изящным развлечением для двора и церкви. Теперь она говорит от первого лица: признаётся в любви, боится смерти, тоскует по дому и спорит с судьбой.

Романтизм — это время, когда композитор перестал быть слугой и стал героем собственной истории. От позднего Бетховена до Малера прошло почти столетие. За это время музика научилась передавать то, на что не хватает слов, — и поэтому до сих пор звучит в кино, на свадьбах и в наушниках людей, которые никогда не назовут себя любителями классики.

Музыка, которая осмелилась сказать «я»

Главный герой романтизма — человек, которому тесно в мире. Несчастная любовь, одиночество, восторг перед природой, страх смерти и тоска по недостижимому, для которой у немцев было отдельное слово Sehnsucht. Классицизм Гайдна и Моцарта искал равновесия и ясной формы. Романтики доверяли чувству больше, чем правилам, и позволяли музыке разливаться, ломаться, обрываться на полуслове.

Эту музыку не включают фоном. Ноктюрн Шопена — для позднего вечера, когда хочется побыть с собой. «Winterreise» Шуберта, песенный цикл о страннике, которого оставила возлюбленная, — для дней, когда кажется, что радость кончилась навсегда. Симфонию Брамса или Чайковского ставят, чтобы почувствовать: твою внутреннюю бурю кто-то уже пережил и превратил в звук. Романтизм даёт слушателю разрешение чувствовать сильно — и не стыдиться этого.

После Наполеона: рояль в каждой гостиной

Романтизм родился в Европе, только что перекроенной революциями и войнами. Французская революция пообещала, что человек ценен сам по себе, а не своим происхождением. Реставрация монархий после 1815 года это обещание отняла. Разочарование и мечта жили рядом — сначала в стихах Гёте, Байрона и Гейне, а оттуда перешли в музыку.

Изменилась и экономика. Композиторов всё реже содержали князья и епископы — их кормили публичные концерты, продажа нот и частные уроки. Промышленная революция сделала фортепиано прочнее, громче и доступнее, и оно стало обязательной вещью в городском доме. Так появилась новая публика — средний класс, который покупал ноты для домашнего музицирования и билеты на концерты виртуозов. Вена, Лейпциг и Париж стали столицами этого нового музыкального мира.

Бетховен открыл дверь — и все выбежали наружу

Мост от классицизма построил Людвиг ван Бетховен. Он терял слух, а писал всё более масштабную и личную музыку. Его Девятая симфония с хором на стихи Шиллера доказала, что симфония может быть манифестом. Венец Франц Шуберт, умерший в 31 год, превратил песню под фортепиано в маленькую драму. Феликс Мендельсон-Бартольди, вундеркинд из состоятельной берлинской семьи, в 1829 году исполнил «Страсти по Матфею» Баха, почти забытые после смерти автора. Романтики тогда открыли, что страсть есть и в прошлом. Ими двигала вера в то, что искусство — высшая правда, а художник — пророк, пусть даже голодный. Венгерский пианист Ференц Лист стал первой настоящей звездой: для истерии его поклонниц Гейне придумал слово «листомания». А ещё романтизм дал голос народам без государства. Шопен уехал из Варшавы, так и не вернулся и вложил тоску по Польше в мазурки и полонезы. Позже Сметана, Дворжак, Григ и Николай Лысенко, отец украинской профессиональной музыки, строили национальное звучание на фольклоре.

Оркестр как буря, рояль как исповедь

Звучание романтизма выросло из желания сказать больше. Оркестр разросся: больше меди, появились арфы, новые краски и контрасты от еле слышного шёпота до грома. Гектор Берлиоз в «Symphonie fantastique» рассказывает историю влюблённого художника, который в опиумном сне видит собственную казнь, — и музыка открыто становится сюжетом. Мелодии стали длинными и певучими, а гармония — тревожной, с диссонансами, которые долго не находят разрешения. Темп дышит: исполнитель то растягивает фразу, то подгоняет её, как голос в разговоре. Рядом с огромными формами живут миниатюры — ноктюрны, песни, «песни без слов» Мендельсона, — где одному инструменту хватает сил рассказать всё. В итальянской опере Беллини, Доницетти и Верди главным героем становится голос: колоратура bel canto там не украшение, а способ показать, как душа рвётся наружу.

От Малера до кино: долгое эхо

К концу века романтизм дошёл до предела. Симфонии Густава Малера длятся больше часа и вмещают целый мир, а Вагнер так расшатал тональность, что следующее поколение — Дебюсси с импрессионизмом, Шёнберг с атональностью — просто пошло дальше. Но романтический способ чувствовать никуда не делся. Его унаследовало кино: голливудские композиторы, многие из которых выросли в Европе, принесли на экран вагнеровские лейтмотивы и размах Чайковского, а Джон Уильямс продолжил эту традицию в «Star Wars». Даже образ артиста, который отдаёт себя без остатка, и публики, падающей в обморок на концерте, родом оттуда. Рок-звезда XX века во многом внук Листа.

С чего начать слушать

Начните с Мендельсона: его Скрипичный концерт ми минор в исполнении Ицхака Перлмана, израильско-американского скрипача и одного из самых любимых виртуозов XX века. Это романтизм в самой светлой форме: скрипка вступает почти сразу, без привычного долгого оркестрового вступления, и уже не отпускает. Дальше — Мария Каллас, сопрано, которая в середине XX века вернула к жизни забытые оперы bel canto. Её «Norma» Беллини с арией «Casta diva» показывает, как голос может быть одновременно молитвой и криком.

Для тихого вечера возьмите ноктюрны Шопена в записи Артура Рубинштейна — пианиста польского происхождения, который всю жизнь играл Шопена без слащавости. А когда будете готовы к настоящей темноте, поставьте «Winterreise» Шуберта с баритоном Дитрихом Фишер-Дискау: двадцать четыре песни, после которых тишина в комнате звучит иначе.