Renaissance Music ¹

Флоренция, 1436 год. Филиппо Брунеллески только что завершил купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре, и на его освящении поют мотет «Nuper rosarum flores». Его написал Гийом Дюфаи, композитор из Камбре, который тогда служил в папской капелле. Некоторые исследователи считали, что пропорции этой музики повторяют пропорции самого храма. Гипотеза спорная, но саму эпоху она передаёт точно: человек верил, что из камня и звука можно построить нечто настолько стройное, что в нём хочется жить.

Музыка Возрождения — это примерно два века, с 1400 по 1600 год. Она звучит так, словно никому никуда не нужно спешить. Поэтому сегодня её включают в наушниках в забитом метро. Она даёт пространство, которого так не хватает вокруг.

Много голосов — одно дыхание

Сердце этой музыки — полифония, то есть многоголосие, где каждый голос ведёт собственную мелодию и ни один не служит фоном для другого. Здесь нет солиста, нет звезды. Есть четыре, пять, шесть равных линий, которые расходятся, пересекаются, спорят и снова сходятся в одном аккорде. Это музыка общности, где каждого слышно и никто не одинок. Возможно, поэтому она так сильно действует на тех, кто давно не чувствовал себя частью чего-то большего.

Темы здесь вечные: вера, смерть, надежда, любовь, утрата. Рядом с мессами живут мадригалы на сонеты Петрарки и лютневые песни англичанина Джона Дауленда, главного меланхолика эпохи. Свою павану он назвал «Semper Dowland semper dolens», то есть «Всегда Дауленд, всегда в печали». Эта музыка не диктует, что чувствовать, и не давит драмой. Её ставят ночью, после потери, перед важной работой. Она позволяет горевать спокойно, и в этом её честность.

Между бургундским двором и итальянскими дворцами

Европа приходила в себя после Чёрной смерти, а города богатели на торговле и банковском деле. Герцоги Бургундии правили богатыми Нидерландами, и их капеллы собирали лучших певцов. Певцы из Фландрии и Северной Франции разъезжались по Италии: Милан, Феррара, Рим. Там гуманисты как раз открывали античность и ставили человека в центр мира. Так возникла франко-фламандская школа, из которой вышли Йоханнес Окегем и Жоскен де Пре — первая настоящая «звезда» среди композиторов.

Важный толчок дала Англия. Джон Данстейбл писал сладкие гармонии на терциях и секстах, и французский поэт Мартен ле Франк в 1440-х назвал этот стиль «английской манерой». Дюфаи и его современники быстро её переняли. А в 1501 году венецианский печатник Оттавиано Петруччи выпустил «Harmonice Musices Odhecaton», первый сборник многоголосной музыки, отпечатанный подвижным шрифтом. Ноты стали товаром, и песня из Антверпена могла добраться до Венеции без единого переписчика.

Против лабиринта: ясность, слово и человеческое ухо

Позднее Средневековье оставило ars subtilior, изощрённо запутанную музыку для знатоков с хитрыми ритмами и жёсткими пустыми квинтами. Новое поколение хотело благозвучия. Фламандский теоретик Иоанн Тинкторис в 1477 году написал, что музыку, созданную больше сорока лет назад, не стоит и слушать. По сути, это один из первых манифестов «нового» в истории музыки. Затем пришли Реформация и Тридентский собор: церковники жаловались, что слова молитвы тонут в сплетении голосов. Есть легенда, будто Палестрина спас полифонию своей «Missa Papae Marcelli». Это всего лишь легенда, но ясность текста действительно стала идеалом. Музыка жила и в опасности: католик Уильям Бёрд в протестантской Англии писал мессы для тайных домашних служб. А князь Джезуальдо, в 1590 году убивший жену и её любовника, сочинял мадригалы с диссонансами, которые до сих пор звучат тревожно.

Голоса, сплетённые, как своды

Главный приём — имитация. Один голос начинает фразу, другие подхватывают её на другой высоте, будто эхо в нефе собора. В основном это пение а капелла, а рядом звучат лютня, виолы да гамба, блокфлейты, корнет и сакбут — предок тромбона. Привычного нам ощущения такта здесь почти нет: линии текут длинными волнами. Музыка опирается на старые лады вместо мажора и минора, поэтому её свет ни грустный, ни радостный, а какой-то третий. В мадригалах слово рисуется звуком: на «вздохе» появляется пауза, на «небе» голоса взлетают вверх. Предел этой мысли показывает «Spem in alium» Томаса Таллиса: сорок голосов в восьми хорах по пять, звук буквально обходит слушателя по кругу.

Как из многоголосия родилась опера, а потом и Dead Can Dance

Около 1600 года флорентийские интеллектуалы захотели сольного пения с сопровождением, как в греческой трагедии. Отсюда выросла опера, а «Orfeo» Клаудио Монтеверди 1607 года открыла эпоху барокко. Ренессанс оставил в наследство само чувство гармонии, из которого потом сложились мажор и минор. В XX веке эту музыку открыли заново. Ансамбль The Tallis Scholars основал в 1973 году в Оксфорде дирижёр Питер Филлипс, и в 1987 году их запись месс Жоскена первой среди записей старинной музыки получила награду Gramophone «Запись года». Арво Пярт выстроил свой стиль на изучении григорианского хорала и ранней полифонии. Австралийско-британский дуэт Dead Can Dance, Лиза Джеррард и Брендан Перри, переплавил средневековые и ренессансные танцы по-своему.

С чего начать слушать

Начните с Жоскена: «Missa Pange lingua / Missa La sol fa re mi» в исполнении The Tallis Scholars. Если эта запись вас зацепит, вся эпоха откроется сама. Дальше «Spem in alium» Таллиса от того же ансамбля на лейбле Gimell. Эту музыку стоит слушать громко, чтобы почувствовать, как сорок голосов заполняют комнату.

Если нужен мостик в современность, поставьте «Officium» (1994). Там вокальный квартет The Hilliard Ensemble поёт Кристобаля де Моралеса и других старых мастеров, а норвежский саксофонист Ян Гарбарек импровизирует поверх их голосов. А «Aion» (1990) Dead Can Dance с фрагментом Иеронима Босха на обложке показывает, как эта древняя музыка звучит в руках людей, выросших на пост-панке.