African Music ⁷

Услышав «африканская музыка», многие представляют барабаны у костра. На деле за этими словами стоит континент с десятками стран и тысячами языков. Это и саксофон в ночном клубе Лагоса, и тихая печаль портового бара на островах Кабо-Верде, и гитара с берегов Нигера, которая крутит одну фразу, пока не исчезнет чувство времени. На карте жанров это корень, а не ветка. Отсюда через океан и несколько веков боли выросли блюз, джаз, кубинский son и добрая половина того, что мы называем поп-музыкой.

Поэтому слушать африканскую музыку немного похоже на то, как найти старую фотографию прабабушки и узнать на ней собственное лицо. Ритм, знакомый вам по фанку или хип-хопу, здесь у себя дома.

Музыка, в которой никто не остаётся в стороне

В большей части Африки музыка была не концертом, а частью жизни: под неё работали в поле, женились, хоронили, давали ребёнку имя. Поэтому в её основе разговор. Один голос зовёт, хор отвечает. Барабан спрашивает, танцор отвечает движением. Публики нет, есть участники. Эта музыка говорит человеку, что он не один и что его тело и голос нужны общему кругу.

Вторая её правда — память. У народов манде (Мали, Гвинея, Сенегал) есть гриоты, или джели. Это потомственные музыканты, которые веками пели родословные и историю державы Мали со времён её основателя Сундиаты. Песня там служит архивом, судом и газетой сразу. А ещё эта музыка умеет тосковать: кабовердианская morna поёт о sodade, тоске тех, кто уехал за море на заработки и не вернулся. Её ставят, когда хочется выбраться из собственной головы в тело, когда на кухне собрались друзья или когда нужно пережить разлуку. Радость в ней никогда не была бегством. Это способ выстоять.

От дворов малийских королей до клубов Аккры и Киншасы

Традиции здесь древние, и года рождения у стиля нет. Но звук, известный нам по пластинкам, сложился в XX веке в портовых городах, где появились радио, граммофоны и танцплощадки. В 1930-х на западе и в центре Африки продавали пластинки с кубинской музыкой, и там узнали в ней собственные ритмы, вернувшиеся через Карибское море. В Киншасе из этого выросла конголезская румба. Её королём стал гитарист Franco со своим оркестром OK Jazz. В Гане духовые танцевальные оркестры смешали джаз, гитары и местные ритмы в highlife, и когда в 1957 году Гана первой из колоний к югу от Сахары стала независимой, именно highlife звучал как свобода.

Молодые государства поняли, что музыка может стать национальным портретом. В Гвинее государственным коллективом стали Bembeya Jazz. В Мали на вокзале Бамако играл Rail Band, и там пел юный Salif Keita: альбинос из потомков самого Сундиаты, которому по происхождению вообще не полагалось становиться музыкантом.

Голос вместо колониального молчания

Колониальная власть считала местную музыку примитивной. После независимости эта музыка стала доказательством, что у людей есть своя история и своё достоинство. Иногда она становилась и прямым протестом. Нигериец Fela Kuti учился музыке в Лондоне, а в Лагосе создал Afrobeat: длинные гипнотические композиции, в которых он высмеивал военную власть и коррупцию. Свой дом-коммуну он провозгласил независимой «республикой Калакута». После песни «Zombie», где солдаты маршируют, как безмозглые мертвецы, армия разгромила коммуну, а его мать выбросили из окна. Южноафриканку Miriam Makeba за выступления против апартеида на десятилетия отлучили от родины, и она пела о ней миру из изгнания. Слава и деньги здесь всегда были на втором плане. Cesária Évora десятилетиями пела в барах родного Минделу, а первый альбом записала в Париже только в 47 лет.

Ритм, который складывается из многих рук

Главный секрет в полиритмии. Несколько барабанов играют каждый свой простой рисунок, а вместе получается ткань, в которой тело само выбирает, за какой нитью идти. Поэтому эта музыка и очень устойчива, и никогда не стоит на месте. Над ритмом звенит кора, арфа-лютня из тыквы, звук которой похож на ручей. Деревянный балафон трещит и гудит тыквами-резонаторами. Йорубский «говорящий барабан» умеет повторять интонации речи и буквально произносить фразы. Гитара тут тоже своя: в Конго она рассыпается высоким перебором, в Мали тянет пустынную пентатонику, похожую на блюз, забывший, откуда он родом. Повтор не утомляет, а затягивает, как транс. Голоса открытые, резкие, щедро украшенные, и рядом с пронзительным зовом гриота живёт низкий, неторопливый, устало-нежный голос Cesária Évora.

Как корень прорастает в чужих садах

Невольничьи корабли увезли из Африки людей, но не смогли отнять у них ритм и перекличку. Так в США появились блюз, госпел и джаз, на Кубе son, в Бразилии самба. Банджо, кстати, происходит от западноафриканских лютен. Потом этот звук вернулся домой. Fela вдохновлялся фанком James Brown, а Talking Heads вместе с продюсером Brian Eno, британским изобретателем ambient, на «Remain in Light» учились уже у Fela. Американский трубач Jon Hassell, автор идеи «музыки Четвёртого мира» о встрече технологий и незападных традиций, в 1988 году записал «Flash of the Spirit» с перкуссионным ансамблем Farafina из Буркина-Фасо и считал себя его девятым участником. В 1987-м лондонские лейблы придумали для таких пластинок полку «world music». Сегодня корень даёт новые побеги: Afrobeats из Лагоса, амапиано из южноафриканских тауншипов, а в 2017-м Project Mama Earth, где певица Joss Stone и камерунский басист Étienne M’Bappé построили песни о Земле на камерунском ритме bikutsi.

Четыре пластинки, чтобы услышать континент

Начните с «Miss Perfumado» (1992) Cesária Évora. Это морны под скрипку, аккордеон и гитару, а в центре «Sodade», песня о тоске эмигрантов, с которой она вышла к миру. Затем поставьте «Flash of the Spirit» Jon Hassell и Farafina: балафон, джембе и размытая электроникой труба, словно запись сделана ночью под открытым небом.

Дальше «Zombie» Fela Kuti, чтобы почувствовать, как танец превращается в политическое оружие: духовые бьют, как кулак по столу. А в завершение «Talking Timbuktu» (1994), встреча малийского гитариста Ali Farka Touré с американским мастером слайд-гитары Ry Cooder. Этот разговор двух берегов лучше слушать в жару, когда спешить некуда.